Прорыв и разрывы

Временное, замороженное, межеумочное состояние посткатастрофы, когда кое-как собрали то, что уцелело, не может превратиться в постоянное

 

Прорыв и разрывы

Круче нас — только горы, яйца и кривые биржевых котировок при кризисах. Мы показали и доказали — уже много лет занимаемся тем, что показываем и доказываем. Начиная с второй чеченской и заканчивая сто пятнадцатой сирийской; начиная с Южной Осетии и заканчивая Крымом; начиная с Олимпиады и заканчивая чемпионатом по футболу. Но с какого-то момента очередные публично предъявляемые свидетельства нашей крутизны перестали оказывать предусмотренный сценарием электоральный эффект.

Что-то поменялось.

Что?

Президентская кампания-2018 была выдержана в знакомой, обкатанной за многие годы триумфалистской стилистике. Гвоздь программы — послание президента, кульминация послания — компьютерные мультики про наше новейшее оружие, благодаря которому мы опять способны задать жару кому угодно. Но рейтинги, начиная с весны, устойчиво идут вниз. А вслед за ними — проигрыш нескольких региональных выборных кампаний, уличные протестные акции в самых разных точках страны, от Подмосковья до Архангельска, от Кемерово до Магаса и Владикавказа; и это не старый политизированный протестник, это те, кто никогда раньше на улицы не выходил. Неужели «путинское большинство» расхотело всех победить?

Иначе говоря, в чем именно наметившееся непонимание между этим самым большинством и национальным лидером?

Гипотез и реконструкций может быть множество, но как по мне, ключевое слово сказал сам Путин, и сказал его как раз в том самом послании, где мультики. Это слово — «прорыв». Причем произнесено оно было в усиливающей конструкции — «отбросить все, что мешает прорыву».

Похоже, что именно в этом вопросе страна — впервые за многие годы — с ним не очень-то согласилась.

Я уже писал недавно, что базовый скрипт, посредством которого собирается и на котором держится «путинское большинство» — это скрипт реакционный. Практически все составляющие риторического пакета — это контртезисы к реалиям предыдущего периода: «Единая Россия» как антитеза России «разделенной», «реальные дела» как альтернатива пафосному и беспомощному словоблудию тотальной «гласности», «сильная власть» как антитеза предыдущей «слабой», «стабильность» как альтернатива «реформам», «патриотизм» как опровержение компрадорского «западничества», даже «сбережение народа» — это скрытая полемика с гайдарочубайсовским «не вписались в рынок». Понятно, что скрипт работает тем хуже, чем дальше мы во времени от точки отталкивания, но некоторые константы по-прежнему заданы этой самой точкой.

В частности, не представляет сомнения, что «проклятые 90-е» были именно «прорывом» — в полном смысле этого весьма многозначного русского слова, с соответствующим набором коннотаций — от прорыва фронта до прорыва канализации. Прорывом из затхлой, деградирующей постбрежневской реальности в некую новую, страшную и опасную, но другую во всем. Переживание этого опыта оказалось настолько сильным, что в массовом запросе, оформившемся окончательно к выборам-99, было своего рода табу на все и всяческие «прорывы», и Путин идеально этому запросу соответствовал. Более того: все последующие годы он только укреплял этот образ «волнореза», стоящего на пути разнообразных «реформ», кризисов и революций, раз за разом противопоставляя себя стихиям изменений — будь то «майданы» в стране и за ее пределами или любые радикальные течения, от ультралиберальных до националистических.

В официальном политическом языке за эти годы утвердилось доминантой слово «развитие», обычно в дополнении с прилагательным «социально-экономическое». Еще рядом с ним все чаще употребляется слово «стратегия». Смысловой скрипт, в который разворачивались эти слова, в переводе с официального на понятный означал примерно следующее. «Развитие» — это когда все остается как было, только почему-то дали больше денег. «Социально-экономическое» — буквально «и самим заработать (экономическое), и людям что-то оставить (социальное)». «Стратегия» чаще всего означало «мы знаем много слов, помогающих нам сказать все это так, чтобы никто не понял».

Слова эти обычно брались прямиком из латинского словаря — «инновация», «инвестиция», «инфраструктура» и т. п., но ими шифровались тоже вполне конкретные и ясные русскому уму штуковины. «Инновация» — взять много денег из бюджета и построить на них объект коммерческой недвижимости — «технопарк», «бизнес-инкубатор», «коворкинг», «кластер» и т. п., суть одна — комплекс зданий из стекла и бетона, где хипстеры в розовых носках показывают на макбуках друг другу и в телекамеру всякие штуки-дрюки, а единственный выгодоприобретатель — сам застройщик, он же по совместительству дочерняя управляющая компания. «Инвестиция» — это полумифическая история про то, как приезжает в мухосранские хляби замотанный в простыню добродушный шейх из богатых южных стран и, впечатлившись т. н. «инвестиционным климатом», дает Кучу Денег на постройку там завода по производству, например, электровеников; в реальной жизни «шейхом» чаще всего оказывается или прямо госбюджет, или какой-нибудь подбюджетный «институт развития»; смысл для участников — опять же в стройке и прочих землеотводах. «Инфраструктура» — это когда группа таджиков под чутким руководством прораба-дагестанца копает канавы, в которые кладет всякие трубы и кабели, ведущие примерно из ниоткуда в никуда; то, ради чего это все делается, к моменту раскопок уже давно произошло — еще на этапе подготовки тендерной документации, где-нибудь в бане, где заказчик и подрядчик договаривались об условиях сделки в той ее части, которая не документируется.

Все это описание слегка отдает городским фольклором, но в каждом конкретном случае у меня есть пруф в виде вполне реальных историй, с цифрами, фамилиями и названиями населенных пунктов. Но у меня не было цели здесь никого «бичевать», более того — я утверждаю, что именно этот формат «социально-экономического развития» и был все эти годы точкой общенационального консенсуса: реальные дела, новые объекты, социальная ответственность, сами зарабатывают и людей не забывают. Кто из начальников больше привлек «инвестиций» на создание всяких «инноваций» и прокладывание к ним «инфраструктуры» — тот наибольший молодец, «эффективный управленец». Хорошо же жили-то.

И вот зачем-то эту идиллию потребовалось ломать. И не кому-нибудь — самому государю. «Прорыв» в реальности оказался чем-то прямо противоположным «развитию»: если «развитие» означало «все остается как есть», то «прорыв» — «все НЕ остается как есть»; но как именно — непонятно, и, если брать за образец пенсионную реформу — очевидно, хуже, чем было. Неудивительно, что его не поняли.

Но это, в общем, неважно. Потому что он сам, похоже, подошел к той точке, когда стало понятно: «как есть» больше не получается, даже с учетом того факта, что все по-прежнему этого хотят. Временное, замороженное, межеумочное состояние посткатастрофы, когда кое-как собрали то, что уцелело, не может превратиться в постоянное. В особенности потому, что по ту сторону границы хищники становятся год от года все более зубастыми.

Однако теперь для того, чтобы это понял не только лидер, но и страна, необходимо преодолевать разрыв, возникший в картине мира у правящего субъекта и у «большинства». И это — политическая задача такого масштаба и сложности, что присоединение Крыма на этом фоне — детские игры в песочнице.

Вопрос в том, способна ли так называемая «система» ее хотя бы осознать.

Алексей Чадаев, Директор Института развития парламентаризма. Старший преподаватель кафедры территориального развития, факультет госуправления РАНХиГС. Кандидат культурологии


источник


Поддержите проект "Новостные письма" 25 руб. или даже 100 руб.


или WebMoney WM R263157330796 ...




 

Оставь свой комментарий
секретный код
* - Обязательно для заполнения!
Тэги недопустимы и бесполезны.
Адреса, начинающиеся с http:// автоматически преобразуются в ссылки. Должны быть отделены от текста пробелами.
Электронный адрес спамерам недоступен.




заработать на хостинге